- А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?
- Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке, повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею.
- Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. - Она вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я тебе совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера запрещает полюбить меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе платить мне взаимностью? - Она посмотрела ему пристально в лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто два угля. - Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей?
Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она его целовала; она слабо защищалась и только повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал настаивать; она задрожала, заплакала.
- Я твоя пленница, - говорила она, - твоя раба; конечно ты можешь меня принудить, - и опять слезы.
Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и выскочил в другую комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед.
- Что, батюшка? - сказал я ему.
- Дьявол, а не женщина! - отвечал он, - только я вам даю мое честное слово, что она будет моя...
Я покачал головою.
- Хотите пари? - сказал он, - через неделю!
- Извольте!
Мы ударили по рукам и разошлись.
_________
Любая женщина интересна нарциссам до тех пор пока недоступна...
А что потом?
Ну все знают, что Печорин спор выиграл и девушка погибла.
И что повернется язык назвать её - дерьмом или гениталиями в аренду?
Хорошо что современным девушкам не обязательно умирать, после того как их первый парень окажется не тем кто нужен...
Я рад за таких людей.
Так, в Польше решение о вступлении в брак решался преимущественно между родителями юноши и девушки. Молодые люди в этом процессе принимали минимальное участие. Предлагать девушке «руку и сердце» считалось дикостью. В домах девушек на выданье устраивались посиделки, куда приглашали родителей парня и часто самого парня. Родители сговаривались (змувини), если всё устраивало, то спрашивали у парня и девушки их согласие, и в случае положительных ответов следовал обряд обручения (заренчины) и дело считалось решённым: начинали готовиться к свадьбе.